|
Шлёнкин виделся с Тарасенко ежедневно, но о своих чувствах молчал, хотя молчать становилось все тяжелее. Зимой сорок третьего года драмкружок выехал в Читу на смотр красноармейской художественной самодеятельности. В Чите прожили пять дней. После долгого пребывания в сопках  Чита поразила Шлёнкина многолюдьем и яркостью электрического света, заливавшего просторные залы окружного Дома Красной Армии.
Шлёнкин будто окунулся в какой-то волшебный мир, о котором раньше приходилось только читать в книгах сцена, любимая, народ, аплодисменты. Нет, дальше молчать он был не в силах...
Тарасенко выслушала его сбивчивое признание совершенно спокойно. Мояшо было подумать, что такие признания ей доводилось слушать каждый день.
— Ну к чему все это, Терентий Иванович?! Полюбить меня там, в сопках, ей-богу не трудно. Я одна у вас, и немудрено, что кажусь совершенством. Неподходящее место и неподходящее время выбрали вы для любви... — В тоне ее была добродушная усмешка друга и суровая назидательность старшего.
— Вы единственная... — начал было Шлёнкин. Тарасенко замахала руками:
— Нет, нет, таких слов не слушаю! И вообще, давайте перенесем наш разговор на более поздний срок. Пусть он состоится через год после войны. Мир многое изменит...
— Через год после войны? Пусть будет по-вашему! — прошептал Шлёнкин, уничтоженный и одновременно окрыленный.
Больше о любви они не говорили. Тарасенко оставалась по-прежнему приветливой, внимательной, словно и не было между ними этого необычного разговора.
...Беседа солдат о женах и любимых прерывается внезапной командой:
— Привал на саносмотр!
Шлёнкиыа передергивает от этой команды. «Батюпт-ки, только бы не она», — проносится у него в мыслях, iio Тарасенко уже приближается к роте. Вместе с ней идут фельдшер и два санитара. «Хоть бы фельдшеру осмотр поручила», — думает Шлёнкин.
| 
